Ваш вовочка какой-то амор
Мой сайт
Вторник, 06.12.2016, 15:07
» Меню сайта
» Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 22
» Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
» Форма входа
Главная » 2012 » Ноябрь » 26 » Ваш вовочка какой-то амор
01:54

Ваш вовочка какой-то амор





Я - собака. Обыкновенная рефлекторная собака Павлова. Вся моя жизнь состоит из условных рефлексов.
Я рефлекторно просыпаюсь на восходе солнца. Рефлекторно бужу свой еще не проснувшийся желудок чашкой чая, рефлекторно раскидываю по щекам замятые завитушки и также рефлекторно, спустившись, пешком по лестнице, поворачиваю ключ в замке зажигания заспанного автомобиля. Еще холодный и сырой с ночи, он отвечает мне теми же необходимыми рефлексами. Старенький, изрядно набегавшийся за свою дорожную жизнь, он, не имея возможности досрочного выхода на пенсию, вздрагивает и безнадежно заводится с пол оборота.
- Не рычи, - говорю я ему и убавляю звериный накал.
Мы понимаем друг друга. Совместная жизнь сближает не только людей.
Погода - дрянь. С неба валятся белые хлопья, а по асфальту ручьями – вода.
Ну и что? Я знаю, что сейчас приеду в магазин, услышу мальчишеский смех продавца Вальки, увижу неуклюжую молодость Машеньки, сяду за свой пишуще-считающий инструмент, и жизнь возобновится. Это условный рефлекс. Там, в магазине, тепло, светло и даже уютно. Там ничто не угрожает моей жизни. Мне там спокойно. И в этой условной связи лиц, голосов и стен включается мой собачий Павловский рефлекс. И я пою. Просто так. От нормального состояния психики. Она выработала свою реакцию на ежедневные положительные раздражители. Потом придет заведующая и бодрым энергичным голосом раздаст всем нагоняи и порицания. Слушая ее низкое сопрано, я буду представлять, как переливается теплый синий бархат на театральных креслах. И, несмотря на будто бы указующий перст, мне опять будет хорошо. Потому что перст этот понарошку, для порядка. А сама она полна жизни, полна энергии. Вполне добродушной. И истинному благополучию опять ничто не угрожает! Внутренняя радость от ничего, от просто так, позволит сердцу биться ровно и спокойно и даже улыбаться друг другу. Без корысти. Без смысла. Просто, потому что я собака Павлова. И там, где условные временные связи не нарушают моего покоя, мне хорошо.
Вероятно, есть люди с более развитой организацией души. Высокие и светлые. Вероятно для их «хорошо» требуется значительно больше. Ну, например, полет на дельтаплане или покорение горячих сердец. В общем, вроде, как луну достать. От луны и я бы, конечно, не отказалась. Но развитое общество внушило мне, что не все возможно в этом мире.
Реальные желания и их достижения ведут к успеху. Что реально, то, как правило, получается. Когда все получается, ощущаешь себя победительницей. И улыбаешься. Самой себе. Ай, да я, ай, да молодец. И красивая, и удачливая, и умная. То есть счастливая. И жить можно не только мне, но и тем, кто со мной. Это все собачий рефлекс. На устойчивые повторяющиеся элементы.
Люди перевели эту физиологию в высшие философские понятия. Посеешь- пожнешь. Привычки – судьба. А дальше - еще больше. Парапсихология. Самогипноз. Программирование на удачу. Или наоборот, то есть сглаз, порча. Маги и волшебники водят в воздухе руками, растопыренными пальцами разбирают на составляющие только им видимую ауру, выводят горемыку в астрал, протирают огненным взглядом на его лбу третий глаз, огребая тем временем в тугие карманы пачки банкнот. Да ладно! Если он себе не верит, что может быть счастливым, то неужели поверит чужому дяде. За пять минут.
Так что я своими положительными собачьими рефлексами очень даже довольна. Мне не надо тратиться на суперсовременных лекарей, и поиски веревки и мыла не входят в мой ежедневный репертуар. Но передать их некоторым постоянно унывающим друзьям в качестве дара на день рождения или Рождество почему-то не могу. У каждой пожившей собаки Павлова со временем выработались свои, индивидуальны рефлексы.
Он, который с другими рефлексами, ничем не болен. Но организм в целом отказывается разумно функционировать. «То лапы ломит, то хвост отваливается». Физическое состояние неважное.
- Как дела?
А дела у него обычно от «плохо» до «так себе».
- Плохо дела, - и чувствую, не врет, так плохо, что скулы сводит, и голоса нет.
- А что плохо? - не отстаю я.
- Ночью не спится, - цедит он сквозь плотно сжатые зубы, - утром встать не могу. Все в серых тонах.
Его лицо напоминает лицо человека, похоронившего за один день всех близких родственников. И не близких. И друзей. И приятелей. Оно серое, с потухшим взглядом. Вокруг губ, выгнутых подковкой, как продолжение рта, глубокие складки. А на лбу – напряжение штангиста.
- Может, надо сходить к врачу?
Мне по-настоящему его жаль. Но чем больше я буду его жалеть, тем хуже он будет воспринимать свое вечное горе. Какое? А не знаю я, какое. Такое, что за окном льет дождь. Что нет работы (да, и не хочется!). Нет денег. Времени тоже нет (а куда оно девается?). Что выросшие дети не хотят разговаривать. И вообще, жизнь не удалась, он просто-напросто неудачник! И, что самое смешное, мне нечего ему возразить – он говорит правду! Он предельно честен. Даже перед другими. А перед собой тем более. Что это? Собачий рефлекс? На что - на жизнь?!
А еще я знаю про него очень-очень много хорошего. И ответственный, и заботливый, и серьезный, и умный. И положиться на него можно, как на самого себя. Он за своих – в огонь и в воду. Но что толку от всего этого, если огня, слава Богу, нет, и всемирного потопа до конца тысячелетия не предвидится! А главное, что понятие «свои» очень неопределенное.
Он берет в руки гаечный ключ и, как замороженный, начинает отворачивать на капоте дворники.
- Это надолго? - интересуюсь я.
Но он молчит. Наверное, не слышит. Я повторяю:
- Это надолго?
Вопрос канул в вечность. Вероятно, ответ требует долгого обдумывания.
Гайка под его сильными пальцами начинает медленно поворачиваться вокруг какого-то шпиндилечка. И вдруг… Она с треском разламывается на две ровные половинки, и обе они остаются на его измазанной ладони.
- Да, - наконец, с трудом раздается его придушенный голос, - я так и думал, теперь это надолго. Надо менять всю деталь.
И на лице его в этот момент отражается вся мировая скорбь по сосланным на вечную каторгу в Сибирь и по погибшим в газовых камерах Освенцима.
Из моей груди в ответ непроизвольно вырывается крик ужаса:
- Всю деталь?! Это дорого? И как же мы доедем до магазина?
Он, не глядя на меня, легко возвращает составную часть на место, прикрепив ее временно без гайки, и с таким же трагическим лицом, явно не соответствующим его конструктивным действиям, сообщает, устраиваясь рядом со мной на пассажирском сиденье:
- Рублей двести.
Ура! Моя жиденькая платежеспособность позволяет мне потратить на свой комфорт двести рублей. Живем!
Интересно, откуда это все началось? Нет, я не про дворники.
- Слушай, а ты когда-нибудь бывал в милиции?
- Как все. Паспорт получал.
- Нет, не так. Как правонарушитель?
Он смотрит на меня с опаской за мое нравственное здоровье.
- Зачем?
- Ну, - смущаюсь я, - может, когда лишнего выпил? Контроль потерял?
Его глаза едва-едва округляются. И медленно возвращая им первоначальный размер, он выдавливает:
- Я же нормальный.
- Ну, может, за девушку когда вступился. Или соседу морду набил? За хамство.. – но уже на последнем слове под его осуждающим взглядом я теряюсь, произношу, нараспев, и заключительный слог застревает, как кость в горле.
Припарковав машину по всем правилам, мы стоим на переходе, дожидаясь зеленого сигнала светофора.
- Не стой на краю, - он заботливо отодвигает меня на шаг назад. – Мало ли чего.
И в очередной раз я восхищаюсь его бережным отношением ко мне.
Машин мало. Но зеленый не загорается.
- Сломался, что ли? Так мы и не перейдем.
Я чувствую себя инвалидом. Безногим. Беспомощным. Безголовым.
Снегопад наконец-то понял, что это его последний шанс, и повалил на землю с такой скоростью, что позавидовали бы отечественные автомобили. Приударил легкий морозец, лужи буквально на глазах стали покрываться снегом. Побелели дома, тротуары, грязные автомобильчики, подтаявшие было дорожки в сквериках, усеянные весенними собачьими минами. А голые ветви деревьев принарядились, словно на свидание. Последнее свидание с зимой. Красота, минутная красота сковала город. В такие мгновения мне почему-то хочется слушать Баха. Но я слышу только городской шум. И звук гаечного ключа, закрепляющего мне на машину новую деталь. Кляц, кляц… И мне кажется, что я сойду с ума. Собачьи рефлексы начинают свою перестройку на какое-то несоответствие внешнего и внутреннего. И на скуку. Душевную скуку. Хочется выть. Ни от чего. Тоже просто так.
- Я хочу в кафе, - капризничаю я, там играет музыка и течет жизнь. Вторую часть я произношу мысленно.
- Сейчас, закреплю, и пойдем в кафе.
Он старается соответствовать. Он не хочет меня обижать. Это ценно, очень ценно. Но я не хочу, чтобы для меня напрягались изо всех сил, чтобы соответствовать. Я хочу, чтобы хотели того же, чего хотелось бы мне. А именно – жизни. Наверное, это не самое позорное желание.
Повезло. Хороший столик в углу свободен. Нас встречают, как родных. Мне это напоминает какой-нибудь зарубежный фильм. Например, «Амели». Где кафе – не просто место для насыщения желудка, а способ общения для одиноких людей. Хотя мы и не одиноки.
- Только чай? – спрашивает зрелая девушка с животом, обтянутым джинсами.
- Да, - заученно улыбается мой друг, - и к нему…
- Нет, - перебиваю я. - Я замерзла. Я хочу водки.
Он выпячивает на меня бесцветные глаза, которые мгновенно светлеют и возвращают себе природную голубизну, и очень любезно заказывает мне выпивку и соленую рыбу.
- Что-то случилось? - спрашивает он меня очень мило.
- Нет, - так же мило улыбаюсь ему я. – Ноги замерзли, боюсь простудиться.
- Смотри, - я показываю глазами на двух девиц с бутылкой шампанского, - правда же, смешные.
Одна, с рыжим хвостом, как кобылка на прогулке, а другая, похожая на пэтэушницу советских времен, с обесцвеченной волосяной пеной вокруг головы. Прическа – я упала с самосвала.
- Смешные, - бесцветно соглашается он.
- У меня ощущение, что они на работе.
- Наверное, - снова соглашается он.
Мне приходят в голову однозначно провокационные вопросы, и очень хочется наехать танком на благовоспитанного мальчика. Ни за чем. Чтобы посмотреть, а что там у него внутри. Но неприступно-серьезный вид моего спутника (хм, действительно, спутника – суперхолодного Демоса или воинствующего Фобоса) не позволяет мне задать ни одного. И все же:
- Слушай, а ты когда-нибудь играл на деньги в карты?
- Зачем? Я играл на деньги на бирже.
- Но ведь это риск!
- Не больше, чем в карты. Это расчет.
Нет, не наехать. Он серьезен, как сто китайцев на комсомольском собрании. А очень хочется вывести его на что-нибудь такое, чтобы он проснулся. Чтобы его рефлексы завыли или залаяли, ну, хотя бы завиляли хвостом. Не может же человек быть без рефлексов. То есть без эмоций. Но он сидит, как Каменный гость, непоколебимый и вечный.
Водка разогрела горло. Противная. Ненавижу водку. И за каким бесом я ее заказала? Из вредности. Только апельсиновый сок спас положение, и, наглотавшись этой отравы, я становлюсь еще вреднее. Эликсир мгновенной дегенерации лишает меня давно позабытого воспитания. Легко, как обезьяну – атавизма.
- А ты когда-нибудь пользовался их услугами? – я киваю в сторону девиц.
- Я их вижу в первый раз.
- Не придирайся к словам. Не этих, других. Какая разница.
- Конечно, никакой. Поэтому, не пользовался.
- А я думала, что все мужчины хоть раз в жизни покупали женщину.
Я смотрю на него осоловелыми глазами. Он серьезный. Он добрый. И в мои цели не входит его разозлить. Но…непомерное чувство ответственности лежит на его лице таким печальным грузом, что растормошить его я должна абсолютно любым способом. Иначе надорвется.
- Думай прежде, чем говоришь. И закусывай. – Он пододвигает мне толстое пирожное на блюдечке и стряхивает с пальца прилипшую крошечку.
Я, демонстративно игнорируя столовые приборы, в противоположность его художественному поеданию запихиваю всей пятерней полпирожного в рот и, вернув на место оставшуюся половину, со вкусом слизываю крем с ладони.
Но он все-таки добрый, очень добрый, берет со стола салфетку и, оглядываясь по сторонам, вытирает мне руки.
- Ну, что ты, как маленькая! Веди себя прилично.
- А куда?
- Что – куда?
- Вести.
С набитыми пирожным, как у козы травой, щеками у меня получается «мести».
- Я тебя сейчас вымету сам. Из приличного заведения.
А вот это уже грубость. Ура! Он гавкнул. Кажется, что-то получается. Мне не важно, что он скажет. Я хочу увидеть живые глаза на этом мертвенно бледном лице. Я хочу передать ему хоть часть своих здоровых положительных рефлексов. На эту прекрасную жизнь. Я хочу, чтобы он сбросил свой неприкосновенный траур в честь дня рождения весны. Чтобы услышал, как она разгоняет тучи. Чтобы улыбнулся. И не только мне. Ах, как многого я хочу.
Одна из девиц с бутылкой шампанского, та, что с рыжим хвостом кобылкой, все время поглядывает в нашу сторону. Конечно, народу - раз, два и обчелся. Один толстячок заходил, заказал коньяк и, присев к столу, не раздеваясь, за минуту выпил его залпом. Молодая мама скоренько накормила девчонку мороженым, не успев дать ей урок благовоспитанной леди. Да трое серьезных людей сидят в уголочке, дожидаясь горячего. А тут мы. Уже полчаса.
Пэтэушница, та, что упала с самосвала, несколько раз подбегала к выходу, обнюхивала дверь снаружи и изнутри, но не найдя там ничего аппетитного, энергично покачивая недоделанными боками, возвращалась назад. Кобылка бегала вокруг стола паровозиком, заглядывая то в сумочку, то в карман своей висящей рядом куртки. Бодрости, им обеим было не занимать. Они постоянно вертели хвостами, как болонки. Видно, люди – в поиске.
- А почему мы не можем позволить себе шампанского? – зависть – двигатель торговли. Чужая кость слаще не только в собачьей стае, и, глядя на то, как весело резвятся между столиками и дверью наши соседки, у меня потекли слюнки.
Я даже не успела зафиксировать появление бутылки на нашем столе, как мой бокал уже потянулся к моим губам.
- Послушай, - язык начинал заплетаться. – Я не поняла,- это, наверное, от пузырьков, - а кто поведет машину?
- Я отвезу тебя домой, - обреченно, ответил друг.
- А…-а…- я, смеясь, хитренько помахала пальчиком на бокал шампанского, - тебе можно?
- Как тебе – нельзя, а как мне – можно.
Тут к нашему столику незаметно, по-партизански, подкралась обесцвеченная Пэтэушница:
- В-вы не скажете, где улица П-п-п...
- Пискаревская? Помогла ей я.
- Да нет. П-п-п-п…
- Пушкина?
- Нет, - она начала раздражаться. Вот несчастье – еще и говорить не умеет. – П-п-п..
- Ну, напиши, - я пододвинула ей салфетку, а друг достал из кармана обломок карандаша.
Упавшая с самосвала пэтэушница так обрадовалась его встречному движению, что мгновенно вылечилась от заикания, и нарисованный «Орифлеймом» рот расползся в пошлой улыбке.
- А почему у этого мужчинки на лице такая всемирная скорбь?
Она наклонилась к моему другу над самым ухом и коснулась его плеча детской анемичной рукой.
- А это потому, - мгновенно прицокала Кобылка, - что здесь не хватает нас. – И прижалась к другому его уху своей грудью Ренуаровского образца.
Мы потеряли дар речи. Я даже не успела заметить, как нас окружил неприятель. Он вилял, цокал, потявкивал, повизгивал, потряхивался около моей ископаемой ценности, которая со свойственной себе медлительностью пыталась осознать причину своего мужского взлета, и выражение моего лица переплюнуло моего несчастного приятеля. Если я и была золотой рыбкой по рождению, либо добродушным ломантинчиком, то сейчас на глазах у нетрезвой публики превращалась в акулу:
- Эй, что вы хотите? Ну-ка, брысь отсюда, - гневно кляцкнула я зубами.
- Да, ладно, ладно, - забасила Кобылка. – А что мы сделали?
- Уж, и спросить ничего нельзя, - подвизгивала та, что упала с самосвала.
-Ну, что вы, в самом деле, - интеллигентно вмешалось наше яблоко раздора. - Не надо так шуметь. Люди смотрят.
Людей, кроме нас, было трое. Они уминали за обе щеки по стейку и кроме треска за ушами, навряд ли, что-нибудь слышали. Но шавки все-таки отвалили, смеясь и перемигиваясь. А яблоко мое, сморщенное пожухлое яблоко, по-прежнему оставалось кислым. И тут я увидела на полу кошелек. Ну, конечно, его кошелек. Чей же еще! Это, когда карандаш доставал, догадалась я. У меня же собачий нюх, и я от природы догадливая. Ну, ладно! Посмотрим, как ты теперь выкрутишься. Я нагнулась поправить молнию на сапожках, а потом так же аккуратно завела руками за ремешок на джинсах. Порядок! Очень милый воришка с послушным обаятельным взглядом и слегка заплетающимся языком:
-А, может, ты устал от безделья? – я делаю отвлекающие маневры.
На нем шапка загорается, как на воре, и он болезненно, реагирует на мои слова:
- Я устал от абонементов! Работа – это абонемент. Я буду делать то, что хочу.
«Болезный ты мой! Ведь и ты тоже собака Павлова. Ты привык жить удобно. Постоянное удобство убивает жизнь. И не только твою».
- А-а-а. – Понятливо протягиваю я. – А я думала, что работа – это образ жизни. Обменный фонд времени на кусок хлеба. И просто общение.
И даже – движение.
Да здравствует радостное превращение! Поэтическая легкость и последующий многозначительный умный взгляд мне не удался. После всего выпитого губы неловко сворачиваются в трубочку, а глаза разбегаются по углам. Он смотрит на меня, как на сумасшедшую и улыбается. Вяленько так, словно больной в реанимации, только что вернувшийся с Божьей аудиенции на небесах. Но по-настоящему для него сейчас я – тяжелобольная. Сам виноват. Не надо было брать целую бутылку.
- Я просто устал. Я – другой. Я никогда не смогу гореть, как ты. Я же – не солнышко.
-Да разве я горю? Я живу. И радуюсь. Хочу и хохочу. Пою, танцую. И еще работаю. Машина должна работать. Иначе шестеренки заржавеют. - Я незаметно дотрагиваюсь до своего пояса – кошелек на месте.
- Завидую. Было бы у меня здоровье!
- А один психолог сказал, что болезнь – не повод для жалости. Это проступок. Предосудительный. Потому, что, потеряв здоровье, ты перестаешь участвовать в созидании материальных и культурных ценностей!
Наверно, я несла ахинею. Потому что он разозлился и сухо сказал:
- Другим не мешаю – значит, имею право.
Мы допили шампанское. Официантка принесла счет. «Что бу-у-удет!» - гудит у меня в голове. Сердце заходится, а в животе смешинки бегают. Это пузырики от шампанского. Он внимательно смотрит на желтую фирменную бумажку, на которой написан счет, лезет рукой в карман и… О, Боже! Достает деньги! Нормальные настоящие деньги!! В той сумме, которая прописана в счете. Почти без сдачи. Видимо, ужас был написан в моих глазах.
- Что с тобой? – он обеспокоено берет меня за локоть.
Я в ответ мычу и блею:
- Нн-и-и-ч…
- У тебя закружилась голова?
Я хватаюсь за соломинку и радостно киваю:
- Закружилась голова.
- Можешь встать? На улице все пройдет.
Заботливый и ласковый. А я! Собака я. И даже не Павлова. Я достаю из-за пояса коричневый кошелек и демонстративно выкладываю его на стол.
- Надо меньше пить! – любезно советует он. - Я же не ношу кошельков. Мне их класть некуда.
Дура! Я прекрасно знала, что он не носит кошельков. Все его деньги распиханы по карманам. Рассудительный и благоразумный он считает, что так более всего застрахован от краж. Его глаза оживают, и губы под коротко стрижеными усами расползаются в улыбке. Ура! Он, наконец-то, смеется.
Но недолго. Ну, совсем не долго. Из противоположного угла кафешки раздается дикий спаренный визг. И Ренуаровская грудь, подхватив под мышки ту, что упала с самосвала, тараном налетает на наш столик:
- Вот! Вот он, Маня, ты видишь?
Маня хватает злосчастный кошелек, выворачивает его на изнанку, и оттуда с колокольным перезвоном выскакивают на стол несколько монеток малого достоинства.
- А серьги? - тявкает на меня Маня, и крашеная пена вокруг головы качается на ней, как воронье гнездо на ветру.
- Какие серьги, - бешено ору им я, вскочив из-за стола. – Не было никаких серег!
Друг ошалело дергает меня за руку, вроде как: «Сядь, сядь, люди же смотрят».
- Да мне плевать, - я дергаюсь, как рыбка в сетях, - о каких серьгах она говорит. Серьги – в ушах. Кошелек – на полу. Кошелек, только кошелек. Она уронила, я подобрала. И все!! – и шлепаюсь на задницу, как на собрании после пламенной речи.
Трое, дожевав свои кровавые стейки, смотрят на нас. Как в театре. Только не рукоплещут, и музыкальное сопровождение не в тему меланхоличное. Барменша застыла за стойкой, словно монумент. Друг побледнел. Вот, думаю, пошутила, как бы его инфаркт не хватил. Меня колотит от негодования и несправедливости. Бывает же такое! Еще бы слитки золота навешали. Или миллион долларов.
Грудь не унимается:
- Маня, Маня, что же теперь делать? Мать, блин…вот, сволочь, блин…. на два дня. Сережки с изумрудами. В кошельке, блин… Да она мне…меня… - Она закрывает лицо руками, и сквозь пальцы фонтаном брызжет вода. Она, что с помпой, что ли? И почему ее мать – сволочь? Или это она про меня?
- Что это за базар?
Перед нами появляется Оно, в белой поварской куртке, средних лет, с коротко остриженными волосами, нос картошкой, глаза – по-китайски. На груди- бейджик- Управляющая. Женского рода.
- Что за базар, спрашиваю я. Немедленно верни девчонкам все, что украла. Или я позову, кого надо.
Это она мне?
- А почему вы мне тыкаете?
- Да, почему? - закрывает меня грудью друг.
Управляющая наливается справедливым негодованием ко мне, к воровке, и ее красная, лопающаяся злобными шариками физиономия дышит мне прямо в нос чесноком:
- Я здесь церемонии разводить не собираюсь. Делаю вызов – и вас обоих в крытку. А мне своей работы хватает, – и, поворачиваясь на сто восемьдесят градусов, «Оно» энергично уматывается, душа в руках свой телефонную трубку.
Да что же это такое? Граждане, товарищи! Я не пьяна. Стулья в сумочку не складываю. И даже ложки не ворую. Друг мой слова не вымолвит. Любого. Не то, что оскорбительного. Он, вообще-то, и мухи не обидит. Но если меня тронут…
- Пойдем отсюда! – он хватает наши курточки и впихивает в одну из них мое обиженное тело.
Но шавки, позабросив свое раскиданное на столе богатство, вгрызаются в его плечо. При этом они истошно орут на все лады:
- А-а-а-а! О-о-о-о! У-у-у-у!
И это все гласные в русском языке? Придумали бы что-нибудь новенькое.
А он, ну, вылитый Шварцнегер, одним махом скидывает с себя обеих. Одну направо, другую налево. Нокаут! От броска. Легко! Красиво! И мы, о, свобода! бросаемся к выходу. На волю, на волю…
Плюхаемся в машину, я трясущимися руками вставляю ключ в замок зажигания. И не попасть. Ключом не попасть. Руки мои ходуном, ну, точно, воровала. Не лезет ключ и все!! И вдруг, открывается дверь, и огромный бугай в кожаной грузинской кепке вытаскивает за шкирку моего друга на тротуар:
- Я тебя научу, как угоном заниматься, халявщик! И дамочку пристроил, думаешь, покатит?
Господи, тут до меня доходит, что это не девятка, и даже не красная. То есть, не моя! Вообще, не моя! Под толстым слоем снега все вороны в стае стали белыми.
- Послушайте, - истошно ору я ему в спину, энергично поколачивая по ней же для ясности, - мы просто перепутали.
- Ну, да, перепутали! Как же! – мои удары для него, что падающие снежинки. Он даже не поморщится. - Да я вас здесь второй день вижу. Все приглядывали, что получше? У вас стратегия такая, путать. А у меня – тактика – без мусоров разбираться.
Какая жалость! А я-то думала, сегодня мы на экскурсию попадем.
- Да отпусти, ты, псих, больно, - выкручивается из его волосатых лап мой друг.
Это хорошо, значит, он еще жив.
- Маня, Маня, я их нашла…Их уже взяли, - Вылетая пулей из дверей, Грудь, накинув на плечи куртеху, цокая коготочками по ступенькам, уже летит в наши дружеские объятья, высвечивая упавшую вечернюю темноту фонарем под правым глазом.
Во, дела! Чей фонарь? – думаю я. Чьих рук дело? Неужели наших? Вот это сила! Чьих бы то ни было, но на улице, точно, стало светлее. А, может, так у нее и было, с самого начала? Недаром она все время боком ходила. И еще Манькой прикрывалась.
Но тут происходит чудо. Глаза Бугая наливаются кровавым закатом с полотен Куинджи, он бросает моего друга, и вцепляется мертвой хваткой в этот Фонарь на ножках, и начинает ее душить, как Отелло Дездемонну.
- Где мои сто баксов, которые ты вчера ушла менять и не вернулась?
Я столбенею. Фонарь орет. Бугай орет. Манька в распахнутых дверях орет. А громче всех орет потревоженная моим ключом сигнализация на машине Бугая.
- Уи-уи-уи-уи-уи…
Картина маслом.
Как мы нашли мою машину, как уехали из этого Содома, я не помню. Кто орал, кто бежал – не знаю. И знать не хочу.
Глупая история закончилась вполне благополучно. Один оторванный рукав, два сломанных ногтя. Да, еще небольшая ссадина на ладони, с каплей крови. Это на двоих.
Мы остановились только через несколько кварталов. Опасность явно была позади.
- Ты жив? – повернулась я к нему лицом.
И тут меня разобрал дикий смех. Его обычно уложенные волосы стояли дыбом. На голове - перья, из разорванного пуховика. Ни дать, ни взять – потрепанный воробей! Лицо, мокрое от снега, и в полосочку, черная - белая, черная – белая. По пять с каждой стороны. От грузинской пятерни. Но, главное, глаза! Это были глаза воина! Рубаки с Куликова поля. Римского гладиатора. Они были глазами настоящей, боевой собаки, вернувшейся из дворовой свары победителем. В них была жизнь.
-Ты молодец! - восхитилась я. – Настоящий герой. Если бы ты меня не вытолкнул из кафе, сидеть бы нам сейчас в кутузке.
- Ты тоже! Не узнать свою машину.
- Да в таком снегопаде родную маму не узнаешь.
- Слушай, а фингал, ну, той, здоровенной, неужели тоже я?
- Ты, конечно, а кто же еще.
- Не помню. Разве, я ее бил?
- Нет. Только пихал.
- В лицо?
- Да разве это было лицо?
- А эта-то, эта… Как ее?
- Манька?
- Ну, да – Манька. Что у нее с головой?
- Да телевизор много смотрела.
И мы казались себе самыми умными, самыми красивыми, самыми веселыми людьми на свете. Самыми - пресамыми.
- Послушай, а зачем ты все-таки кошелек этот подняла?
Вот те раз! Вот тебе, матушка, и Юрьев день!
- Ну-ка, сними эту раненую кольчушку, - я потянула его за рукав.
Он послушно дал стащить с себя однорукую куртку. И я тут же рванула с ней из машины в направлении ближайшей помойки. Вслед мне полетел дикий вопль:
- Что ты хочешь с ней сделать? Не смей!
Но было поздно. Вопль погас за захлопнувшейся дверцей. А в открытую крышку контейнера спланировала серенькая ласточка.
- Ты не переживай, - вернувшись, я стряхнула пыль с ладошек, - по ней давно помойка плакала.
- Ты – сумасшедшая! Я ее девять лет носил!
- Извини, до юбилея не дожила. На сколько дней объявляется траур?
Но глаза не отвечали. Глаза потухли, как огонечек на ветру. Панихида по старой изношенной куртке, одежке неопределенного цвета и такого же фасона, застлала все произошедшее приключение.
В ту ночь я спала очень плохо. Я чувствовала себя убийцей. Палачом, совершившим несправедливый суд над собственным спасителем. Черти пытали меня в аду и жарили на огромной чугунной сковородке:
- Зачем ты взяла чужой кошелек? Зачем? Зачем?
А я не знала, что им ответить. Что они могут понять без всякой предыстории? Откуда им знать, что моих положительных рефлексов для жизни мне одной очень много. И я хочу поделиться ими с другими. Чтобы всем стало хорошо. Чтобы всем стало хорошо, я сделала плохо. Я хотела, чтобы они улыбались. Стремились жить и преодолевать. Не столько трудности, сколько самих себя. Ведь трудностей в нашей жизни нет. Просто люди придумывают их себе сами. Отчего? Да от скуки. От того, что в жизни их нет трудностей. Получается замкнутый круг. Чем лучше люди живут, тем им хуже. А черти жарили меня и жарили. Не скупились на дрова, сволочи. И только под утро пришло успокоение. Наверное, грехи кровью отмыла. И снится мне…
И снится мне маленький домик. Далеко-далеко. В тайге. Наш домик. Это он уже построил сам. Вокруг – ни души. Вековые сосны и кедры. Зеленые лужайки в солнечных одуванчиках. Рядом речка журчит, по камушкам бежит. Прозрачная, как горный хрусталь. На лужайке перед домиком золоторогие олени играют в бадминтон. Без ракеток – рогами. Бурый медведь сидит на высоком пенечке и покрикивает:
- Два – пятнадцать! Подачи слева!
А домик не такой уж и маленький. Спальня, столовая, библиотека, мой рабочий кабинет и рабочий кабинет друга. В подвале - гараж. В гараже – «Тойота». Белая, как снег. Это чтобы в райцентр на работу ездить. «Скайлинк» обеспечивает выход в Интернет и связь с космосом. Бытовая техника «Бош» - на кухне вместо скатерти - самобранки работает. Ну, там всякие посудомоечные, стиральные, уборочные машины, конечно. Теплые полы фирмы, (забыла, как ее там называют) обогревают нас теплом. Да мы и сами обогреваем друг друга теплом. Душевным. И друг улыбается, как на фотографии тридцатилетней давности, когда его в пионеры принимали. Ему хорошо! Он тоже хочет бегать, прыгать и играть в бадминтон. Но пока полянка занята. Мы идем в ванну-джакузи, принимать водный массаж. Открываем дверь, а там… два белых медведя купаются и мыльные пузыри из пластмассовых трубочек в воздух пускают:
- Уф, и жаркое же лето у вас, в тайге.
А друг им свое:
- А что это вы здесь делаете? У вас совсем другая география.
А медведи отвечают дуэтом:
- Не волнуйся, приятель. Мы только погреться. В Арктике нынче лето совсем не наступило. А географию твою мы все равно не знаем. Потому как неграмотные.
- Давайте-ка, поскорее, - отвечает им мой любезный друг,- нечего копаться, мы пришли купаться.
- Да, ладно! Вон у вас в столовой телефон звонит!
-Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь, – раздается мелодичный перезвон из нашей столовой.
Друг снимает трубку, а он все звенит, и звенит, звенит и звенит:
-Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь - дзинь!
Я открываю глаза.
- Дзинь-дзинь, - звенит у меня над головой.
Проклятый мобильник надрывается над самым ухом. Медведи пропали. Олени убежали. Видение оставило после себя только райскую музыку.
-Але, - хриплю я.
В трубке раздается голос друга:
- Подойди к окну.
Вылезаю. Подползаю. Открываю. Солнечные брызги разбиваются на стекле разноцветными зайчиками. За окном стоит он: в новой куртке, в новых джинсах. Машет мне букетом весенних цветов:
- С весной тебя!
- Спасибо. Только не кричи так. Люди могут услышать.
- А мне все равно! Мне не жалко! Пусть слушают.
- Что случилось?
- Ничего. Я нашел работу. Вечером мы с тобой идем в театр. А потом, в конце лета уезжаем на море. Я так люблю море!
Он смеется. Бросает мне вверх букет. И разноцветные гвоздики долетают до самого до восьмого этажа и падают мне прямо в лицо в распахнутую раму.

Просмотров: 178 | Добавил: averwas | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
» Поиск
» Календарь
«  Ноябрь 2012  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
» Архив записей
» Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Copyright MyCorp © 2016Создать бесплатный сайт с uCoz